Когда эти люди собираются узким семейным кругом, получается не меньше шестидесяти человек. Всех объединяет фамилия Бруни: они потомки художника Федора Антоновича, написавшего «Медного змия», висящего в Эрмитаже, и Константина Бальмонта. А еще они всегда держатся вместе. 

Эту семью невозможно не заметить: кто-то из ее представителей всегда оказывается в центре московской жизни. «Смотритель» кафе «Маяк» Дюка Бруни по субботам в шесть утра будит всех дотанцевавших до утра и уснувших по углам криком «Мои дорогие! Пора домой!». Художник Лаврентий Бруни – ее двоюродный брат; журналист Лев Бруни – родной; гитарист Николай Сарабьянов, играющий с Богушевской, – племянник. Бруни везде – или так просто кажется из-за их безумного количества. 

«Мы помним свою историю», – говорит Наталья Бруни, старшая сестра Дюки. Встреча с четырьмя Бруни – детьми художника-иллюстратора Ивана Львовича и внуками Нины Константиновны Бруни-Бальмонт – происходит в «Маяке», за Дюкиным столом, именуемым в междусобойчике офисом. Наталья Ивановна (которая представляется Наташей, а родственники зовут ее и вовсе Натулей) – семейный архивариус, делегированный рассказывать историю. Несколько лет назад она помогала мужу, искусствоведу Андрею Сарабьянову, собирать материал для книги о своем дедушке, художнике Льве Бруни (книга вышла в издательстве «Г.О.С.Т.» в 2009 году. – Прим. ред.). Лев Александрович – глава московской ветви рода. У них с Ниной Константиновной Бруни-Бальмонт было семеро детей: Наталья и Андрей умерли во младенчестве, Лаврентий погиб на войне, осталось четверо – Иван, Нина, Василий и Марьяна. Четверо детей Ивана – Наташа, Лев, Дюка и Настя – сидят передо мной в «Маяке» в полном составе. 

Наташа – яркая, нарядная, громкая – с детства выучила французский (на нем говорила приехавшая из Парижа мама, Нина Георгиевна), работала с французским, но главным образом воспитывала детей, которых четверо. Дюка, не менее яркая и громкая, пожила в Нью-Йорке, где теперь живут двое ее детей, а вернувшись, заступила на ответственный пост в «Маяк». Лев Бруни тоже долго жил в Париже – возглавлял русскую информационную службу, а сейчас занимается культурой и обществом в журнале «Однако». Младшая дочь Ивана Львовича Анастасия, от брака со второй женой Татьяной, – единственная художница. Хотя все сидящие за столом говорят, что тоже рисовали – но так, по чуть-чуть.

«В детстве мы впятером жили в четырнадцатиметровой комнате: мама, папа, я, Лева и Дюка, которая только родилась, – вспоминает Наташа, – и еще собака. В соседней комнате жила бабушка Нина Константиновна. На раскладушках спали по очереди. Мама, чтобы побыть одной, садилась в шкаф и закрывала дверь. В 56-м переехали на Масловку, получили две комнаты в трехкомнатной квартире, – квартира казалась гигантской, там даже можно было бегать». Несмотря на советский быт, дети художника жили какой-то отнюдь не советской жизнью. Всегда ходили в храм. «Когда мы с Левкой были маленькие и ходили в церковь Ивана Воина, там были одни старушки, – вспоминает Наташа, – Единственным мужчиной был папа, а единственными детьми были мы – долго-долго других детей не было. Носить нательный крестик в советской школе было невозможно, поэтому мама вышивала крестики на изнанке формы. В детстве я страдала из-за того, что была другой. Но я не считаю, что ребенок не должен страдать. Это нормально – знать, что ты другой. Я, например, не вступала в комсомол,

 хотя была страшной общественницей, из-за того что там велено было "вести антирелигиозную пропаганду". В школе все знали, что я хожу в церковь. Никто ко мне не приставал. А сейчас наши дети любят ходить в церковь. У нас замечательный приход – храм Покрова Божией Матери на Красносельской. Мы очень любим свою церковь, там венчались все мои дети, для них это тоже радость и праздник». На Пасху и Рождество семья традиционно собирается вместе в квартире Наташи – там больше всего места.

Бруни всегда держались вместе. Никто этому не учил, так получилось. Может, потому, что мы православные. А еще я всегда говорила детям, что нужно выходить замуж за людей своего круга. Для меня очень важны близкие семьи». 

На словах «обожаем друг друга» Наташа решительно настаивает. Настя рассказывает, как после смерти отца они пришли к нотариусу регистрировать наследство и он всплеснул руками, уверенный, что будет драка. И страшно изумился, когда все подписали бумажки и вместе ушли. «Я никогда не знала, что сводных сестер можно любить как-то по-другому, отлично от родных, – говорит Настя. – Родители разобрались между собой как-то удивительно правильно». Кроме московских Бруни существует еще множество других – например, дети и внуки Николая Александровича, брата Льва Александровича. Он был не только художником и поэтом, входившим в Цех поэтов Серебряного века, но также профессором МАИ и авиаконструктором, разработавшим новую кинематическую схему автомата перекоса несущего винта вертолета, которая до сих пор используется во всем мире. 4 июля 1919 года он был рукоположен в сан диакона, в 1934-м – арестован по ложному обвинению в шпионаже в пользу Франции и позже расстрелян. Несколько лет назад администрация города Малоярославца устроила выставку художника Бруни и пригласила всех родственников – это был съезд, который решено было делать ежегодным. «Наши встречи с двоюродными и троюродными – такое счастье неописуемое, мы все плачем и обнимаемся,  – говорит Наташа. – Несколько лет назад я встретилась с троюродной сестрой, тоже Наташей Бруни. Ее брат Алексей – известный музыкант, народный артист России, концертмейстер оркестра Плетнева. Как-то он гастролировал в Швейцарии и нашел дом Бароффи-Бруни – того самого первого нашего предка, сыном которого был Антонио, приехавший в Россию, где первая часть фамилии отвалилась и они стали просто Бруни». Произношение фамилии – важный момент. «Всю жизнь настаиваю, что мы Бруни, а не Бруни, – говорит Дюка, которую на самом деле зовут Надеждой (родителям просто не нравилось «Надя», общепринятое сокращение). – Поэт Михаил Айзенберг даже шутил по этому поводу: "Бруни – это просто множественное число"». 

«Когда представляешься, часто переспрашивают: те самые Бруни? Меня это дико раздражало, между прочим. Мне хотелось анонимности, хотелось быть самим собой, – Лев Бруни вдруг высказывает мысль, противоречащую коллективному настрою. – Поэтому, когда в середине 70-х я эмигрировал в Швецию, то был счастлив, что могу быть собой и никем больше, а не представителем какого-то рода. Так что это палка о двух концах». Дочь Дюки Вера, красавица, похожая на Лив Тайлер, – единственная представительница следующего поколения, оказавшаяся за этим столом; вообще-то Вера выросла в Нью-Йорке, но семейной историей всегда интересовалась. «Потому что дома всегда висели фотографии. А еще в нашей семье младшие очень любят веселиться вместе со старшими. Дружат не только "по горизонтали", но и "по диагонали" – племянники и племянницы с дядями и тетями». Жизнелюбия в этой семье действительно в избытке. Еще одно подтверждение тому – многодетность. Детей Наташи, по фамилии Сарабьяновы, мы собираем в загородном доме.  Сарабьяновых четверо: Аня, Коля, Андрей и Леля; присутствуют все, кроме Коли: он на гастролях. Коля – гитарист, играющий с разными артистами, в том числе с Богушевской. Андрей Сарабьянов, которого все называют Дюдей, – фотограф и художник. Дети, которых присутствует шесть, бегают друг за другом, пищат, забираются на столы и прыгают по диванам; старшая, одиннадцатилетняя Маруся, нянчит самую маленькую, Зою. У художника Лаврентия Бруни детей еще больше – пятеро. Их мы застаем в третьем по счету месте встречи с семьей Бруни – в мастерской художника на Кузнецком Мосту, мансарде, из окон которой открывается почти парижский вид. Младшим, Васе и Еве, ужасно весело, они высовывают языки в объектив и не хотят фотографироваться, а их мама Полина Бруни мягко и с достоинством их урезонивает: «Вы ведете себя неприлично». «Можно выйти из-за стола?» – спрашивает старшая дочь Эмилия, присевшая выпить чаю. Этикет – еще одно связующее звено. Говорить «я хочу» в семье Бруни детям не разрешалось во все времена, полагалось говорить «я хотел бы». Лаврентий Бруни, привыкший слышать «те самые Бруни», не стал поступать в Суриковское – был против помощи, которую могла бы оказать фамилия: «Категорически не хотел этим пользоваться. Гордость мешала». Сейчас Бруни – самый известный и успешный художник династии. Я только что видела его выставку в Женеве, на Пасху открылась еще одна – в галерее «Чеховский домик», где он участвует. За разговорами о ценностях вновь возвращаемся к православию. «По-моему, в церковь должен ходить каждый культурный человек. Если не знать этой культуры, как вообще можно считать себя культурным? А потом, причастность к церкви сильно облегчает жизнь. Помогает нащупать в себе стержень, ориентирует, дает ответы на столько вопросов. Мои дети ходят в церковь сами, и делают это с удовольствием». Связи со Швейцарией – часть семейной истории. Несколько лет назад Лаврентий возил своего отца в Мендризио смотреть на дом Антонио Бароффи-Бруни. Когда я вспоминаю Карлу Бруни, Лаврентий смеется и говорит, что ее род куда менее знатный: «Мы все-таки Бароффи-Бруни».

В июне случится очередной слет: в Вильнюсе открывают памятник Констанину Бальмонту. Инициатором открытия выступила Марьяна Львовна Бруни, дочь Льва Бруни. Трудно даже представить себе огромную толпу обнимающихся людей, величиной с население Вильнюса, в которой все – родня. Мы знали, что такое бывает, но думали, что где-нибудь на Сицилии. Оказалось, и у нас тоже.