Балерина Илзе Лиепа – о том, за что она не любит современный ТЕАТР и почему детям обязательно нужно читать Александра ПУШКИНА

Мы встречались с ней трижды. В первый раз – у служебного входа в Большой театр: мимо стремительно прошла дама, лица которой не было видно из-за огромной охапки розовых букетов. Мне нужно было договориться с ней об интервью, но дыхания не хватило, чтобы перекричать аплодисменты, и я вернулась в редакцию ни с чем. Года четыре спустя мы встречались в знаменитой квартире семьи Лиепа в Брюсовом переулке. Помню, я принесла розы и с досадой отметила, что в доме и без того уж целый цветочный алтарь – в напольной фарфоровой вазе. Темой разговора тогда был только что открывшийся московский Институт Пилатес. Запомнилась реплика, брошенная ненароком Илзе: «Появилась даже такая невероятная фраза: "Я иду на фитнес"». Долго смеялись. В третий раз мы встречались уже в Жуковке, в Школе-студии Илзе Лиепы, где балерина до сих пор ведет уроки по собственному Ilze Liepa Method. Беседовали о йоге («серьезнейшая, интереснейшая вещь, но создана для людей другого менталитета») и пилатесе («Взрослый фитнес – до него нужно дозреть»). И вот новый поворот.
«Меня зовут ИЛЗЕ – без мягкого знака!» В роскошном люксе на 22-м этаже гостиницы «Украина» толчется народ. Фотограф, стилист, визажист – у каждого по нескольку ассистентов. Я с трудом отыскиваю глазами саму Илзе. Она, в спортивном костюме с серебряным отливом, сидит за кухонным столом. «Репетируйте, – призывает она всех с улыбкой. – ИЛ-ЗЕ, ИЛ-ЗЕ!..»
Готовясь к интервью, я выучила наизусть названия всех балетных премьер 2010 года, прочитала десятки новостей, посвященных рождению Наденьки, дочери балерины и бизнесмена Владислава Паулюса, в очередной раз ознакомилась с творческой биографией семьи Лиепа. Листок с вопросами – как шпаргалку – мну в кулаке. А в голове всего одна шальная мысль: тема номера – классика, а мы сидим на кухне президентского люкса в спортивных костюмах!
Первой беру быка за рога – и выдаю хрупкую теорию о том, что слово «классика» у многих вызывает внутренний протест. Якобы под термином «классический» не всякий раз угадывается позитивный настрой, зато очень часто проступает прилагательное «скучный». «Классика – это основа всего, – жестко ставит меня на место Илзе. – И скучного в этом ничего нет. Но я понимаю, откуда ваши сомнения. Это как раз говорит о странном и сложном месте в истории, в котором мы сейчас все находимся. Куда уж нам, если "классика" вызывает ощущение негатива, чего-то неинтересного. Конечно, у балетного человека перед глазами возникают свои ассоциации: классический танец, классическое положение тела, классическое движение и дальше, дальше, дальше… Но в любом аспекте нашей жизни классика – это как фундамент. И если маленький человечек в своем развитии перескочит классику в чем бы то ни было – например, в знакомстве с языком, с культурой языка, в котором он существует, – вот это будет прискорбно».
В гостиной, где фотограф Слава Филиппов ставит свет, – шум и гам. У нас в закутке с героиней работает визажист Наташа. У Илзе поминутно звонит телефон. Муж Владислав только едет с работы, а дома няня пытается уложить спать годовалую дочку Наденьку. Я пытаюсь повернуть разговор в сторону детей: что такое классическое воспитание, в чем оно проявляется? «Я росла в актерской семье, – пожимает плечами балерина. – Нас жалели, баловали постоянно. Помню одно наказание, которое придумал отец. Мы что-то такое натворили с братом, и папа запер нас в спальне со словами: ухожу ненадолго, закрываю вас здесь, вот вам книга. Если вы не выучите вот отсюда досюда, вот тогда будет плохо. И когда мы открыли книгу, это оказался Шекспир, пролог к "Ромео и Джульетте". Помню его до сих пор – могу по памяти прочитать. Мы-то пока читаем с Наденькой "Курочку Рябу" да "Колобок". Но я все жду момента, когда смогу почитать ей Пушкина. Пускай она будет занята какими-то играми своими, но хотя бы музыкальность языка будет воспринимать».
Я пересказываю Илзе историю одной моей коллеги, выпускницы Суриковского института. Как она прекрасно рисует с натуры, как работает с палитрой, как после Суриковки она отправилась в Берлин повышать квалификацию. И там вдруг выяснилась совершенно ужасная вещь: ничего, кроме пейзажей, портретов и натюрмортов, она рисовать не умеет. Немецкие преподаватели просили ее изобразить не коней и людей, а настроения и эмоции. Все, чему ее научили в Суриковке, целиком и полностью ограничивалось тяжеловесным термином «фундаментальная живопись». Стоит ли вообще обучаться классике, если в будущем она лишь сузит твой кругозор, лишит творческого обоняния, нюх отобьет? «Я думаю, что художники, как и в любом другом виде искусства, товар штучный. Говорить "они" тут бессмысленно, – подумав, отвечает Илзе. – Если среди этой массы есть "он", то тогда ему эта классика даст базу и трамплин, а "никто" как был, так и останется никем». Мне дико обидно за мою коллегу, но я соглашаюсь с Лиепой, ее точка зрения мне близка и понятна.
Далее по плану у всей компании ужин. В номер бесшумно входит портье, толкая перед собой тележку с едой. Для фотографа Филиппова – картошка фри с гамбургером, для балерины Лиепы – салат с рукколой. «В нашей стране, – говорит Илзе, – очень сильно развито сарафанное радио. Подруга поехала на остров и похудела там на шесть килограммов. Я тоже захотела похудеть – ага! – значит, надо обязательно ехать на остров. Мы не задумываемся о причинах и следствиях новомодных веяний, которые нам навязывают. Для вас не будет понятным никогда смысл классического образования тела, если в любом фитнес-клубе вы можете получить урок стрипдэнса, или йоги, или бального танца. Вы приходите на урок и получаете по полной программе всю вульгарность, какую только возможно. У нас же все молодо, только с 90-х годов началась свобода эта! К нам хлынуло все самое низменное, мы это проглотили и еще далеко не разобрались, что это, собственно, было. Осознать, чем фастфуд отличается от домашней еды, – для этого нужно время».
Следующий этап подготовки к фотосессии – прическа. Мы перемещаемся из кухни в спальню, где стоит трюмо. «Какие волосы у вас непослушные! – в сердцах восклицает визажист Наташа, пытаясь захватить щипцами прядь. – Сразу видно – характер». Разговор тем временем съезжает в совсем уже не классическую колею. «У меня было такое изумительное человеческое открытие, – рассказывает Илзе, пока ее волосы из прямых превращаются в страшно кудрявые. – Мы встретились, и что приятно, по делу, с удивительной семьей. Художник, лучший иллюстратор сказок Ганса Христиана Андерсена Борис Диодоров и его жена Карина Филиппова, актриса, поэтесса. Она, может, и не так известна, как Борис, но на ее стихи много песен спела Валентина Толкунова и до сих пор поет Филипп Киркоров. Я не помню, в каком контексте, но Карина мне сказала, что самый главный критерий, по которому нужно проверять и человека, и свои собственные поступки, – ответы на вопросы: "Красиво или некрасиво?", "Достойно или недостойно?", "Благородно или неблагородно?". И я считаю, что это прекрасный путь – задавать себе изредка хотя бы эти три вопроса».
Прическа готова, свет установлен, и я с ужасом обнаруживаю, что за все время нашей встречи ни словом не обмолвилась с Илзе о главном – о балете. О классическом русском, о неоклассическом современном – который из них лучше, можно ли их сравнивать? «Когда мы говорим о классическом балете, то, конечно, это Мариус Петипа. – Илзе поправляет непривычно волнистые волосы. – Он поставил их более шестидесяти. Среди них есть несколько гениальных, несколько хороших. Остальные – разные. Но в любом случае это – целый мир». Пока Илзе примеряет чешуйчатое платье, придающее ей сходство с сиреной, я успеваю поинтересоваться, что делает спектакль классическим. «Время. Все проверяется временем, – на ходу отвечает она. – Можно ли назвать пятилетней выдержки спектакль классическим? Можно выкрутиться и сказать, мол, спектакль поставлен в классической манере. Я мечтаю увидеть "Евгения Онегина" в классической манере. И чтобы там не было ничего перевернутого. Чтобы Татьяна не забиралась на стол, а Ленский не кончал жизнь самоубийством, сидя в шапке-ушанке рядом с теткой, которая ест кусок торта (такой спектакль сейчас идет на одной из московских сцен). А настоящая классика… Она вкладывает в руки инструменты и дает свободу. И еще – воспитывает вкус».